После начала массовых блокировок интернет‑сервисов и ужесточения борьбы с VPN российские власти столкнулись с тем, чего долго удавалось избегать: их открыто стали критиковать люди, которые раньше вообще не высказывались против происходящего. Многие, впервые со времени начала большой войны с Украиной, всерьез задумались об эмиграции. Политологи отмечают, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: курс на тотальный контроль над сетью вызывает раздражение у технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов говорить о нарастающих проблемах у российского режима накопилось много. За годы общество привыкло к тому, что запретов становится все больше, но последние решения принимаются с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться. Новые ограничения напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия в России сформировалась удобная цифровая среда: при всем сходстве с «цифровым ГУЛАГом» многие услуги и товары стали доступны быстро и относительно качественно. Военные запреты поначалу почти не затронули эту сферу: Facebook* и X (бывший Twitter) не были массовыми площадками, Instagram* продолжили использовать через VPN, а пользователи массово ушли из WhatsApp в Telegram.
Но за считаные недели привычный мир цифрового комфорта начал рушиться. Сначала продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с фактическим принуждением переходить в государственный мессенджер MAX, теперь — удары по VPN. По телевидению заговорили о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», однако в обществе, давно и глубоко завязанном на онлайн‑сервисы, такая риторика явно не находит отклика.
Политические последствия происходящего слабо осознаются даже внутри самой властной вертикали. Курс на ужесточение цифрового контроля продвигают силовые структуры, при этом полноценное политическое сопровождение фактически отсутствует, а значительная часть исполнителей относится к новым запретам критически. Над всей этой конструкцией — президент, который в технические детали почти не вникает, но дает общее одобрение.
В итоге форсированное закручивание гаек в интернете сталкивается с пассивным саботажем на нижних этажах госаппарата, с растущим недовольством даже среди лояльных элит и с ропотом бизнеса, местами перерастающим в открытую панику. Дополнительное раздражение вызывают масштабные и повторяющиеся сбои: операции, которые еще вчера казались элементарными — например, оплата карты или снятие наличных, — внезапно оказываются невозможными.
Кому именно следует предъявлять претензии, еще предстоит разбираться, но для рядового пользователя картинка проста и мрачна: интернет не работает или работает с перебоями, файлы и видео не отправляются, связи нет, VPN постоянно «падает», оплата картой не проходит, деньги не вытащить. Сбои рано или поздно устраняют, однако страх и ощущение нестабильности остаются.
Новые ограничения и выборы
Всплеск общественного раздражения пришелся на период всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос стоит не в том, удастся ли обеспечить «правильный» результат — в этом внутри власти почти никто не сомневается, — а в том, как организовать процесс без сбоев в условиях, когда информационная повестка слабо контролируется, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, при всей их заинтересованности в продвижении MAX и создании собственной платформы влияния, привыкли к автономии Telegram, к сложившимся сетям каналов и негласным правилам игры. Именно через этот мессенджер выстроена основная электоральная и информационная коммуникация.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Любая политическая и околополитическая активность, которая там происходит, доступна для контроля и вмешательства. Для чиновников и политических менеджеров использование госмессенджера означает не просто координацию работы с силовыми ведомствами, а резкое повышение собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Расширение влияния силовиков на внутреннюю политику — процесс не новый. Но формально за выборы и политическую «управляемость» по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не силовые службы. Внутри этого блока, несмотря на негативное отношение к зарубежным платформам, растет раздражение из‑за того, как именно с ними борются.
Политических кураторов пугает непредсказуемость и сужение поля, в котором они могут управлять процессами. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, принимаются в обход их участия. К этому добавляется неопределенность военных планов в Украине и туманность дипломатических маневров — все это усиливает ощущение, что ситуация становится все менее управляемой.
Подготовка к выборам в таких условиях превращается в игру вслепую: любой внезапный сбой связи или платежной инфраструктуры может резко изменить общественные настроения. Неясно даже, будет ли голосование проходить на фоне относительного «затишья» или новых витков боевых действий. В этих обстоятельствах фокус смещается от работы с идеологией и нарративами к грубому административному давлению, что автоматически снижает влияние традиционных политических менеджеров.
Затяжная война дала силовикам дополнительные аргументы в пользу жесткого курса: любое непопулярное решение оправдывают заботой о «безопасности». Однако эта безопасность трактуется предельно широко, а реализуемый курс все явственнее противоречит конкретной, повседневной безопасности — жителей прифронтовых регионов, бизнеса, чиновников среднего звена.
Во имя цифрового контроля жертвуют жизнями тех, кто может вовремя не получить оповещение об обстреле из‑за перебоев со связью, интересами военных, испытывающих проблемы с коммуникациями, и выживаемостью малого бизнеса, для которого реклама и продажи в интернете — вопрос не комфорта, а элементарного выживания. Даже задача проведения пусть несвободных, но визуально убедительных выборов отходит на второй план по сравнению со стремлением установить максимальный контроль над интернет‑пространством.
Так складывается парадокс: чем сильнее государство расширяет репрессивные инструменты для отражения предполагаемых будущих угроз, тем менее безопасно чувствуют себя не только широкие слои общества, но и значимые части самой власти. После нескольких лет войны в системе фактически не осталось реальных противовесов силовым структурам, а роль президента все больше сводится к пассивному одобрению уже подготовленных решений.
Публичные ремарки главы государства ясно показывают: силовые ведомства получили от него зеленый свет на дальнейшее ужесточение курса. Но те же заявления демонстрируют, насколько президент далек от понимания нюансов цифровой сферы и не стремится разбираться в деталях того, что фактически перестраивает всю систему управления.
Конфликт элит и пределы силы силовиков
При всем доминировании силовых структур политическая система в России формально сохраняет очертания довоенной: заметную роль по‑прежнему играют технократы, влияющие на экономическую политику, крупные корпорации, обеспечивающие бюджет, и внутриполитический блок, чьи полномочия расширились и за пределами страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их полноценного согласия и зачастую вопреки их интересам.
На этом фоне встает вопрос: кто кого в конечном счете подомнет под себя. Сопротивление со стороны элиты подталкивает силовиков к еще более жестким действиям. Попытки возражать, даже в лояльной форме, вызывают силовой ответ и побуждают усиливать давление, в том числе за счет новых репрессивных кампаний.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, приведет ли усиление давления к росту встречного сопротивления внутри элит и смогут ли силовые структуры с ним справиться. Неуверенности добавляет все более заметное старение политического лидера, который, по оценкам многих наблюдателей, не предлагает ни убедимого сценария окончания войны, ни стратегии победы, слабо ориентируется в происходящем и предпочитает не вмешиваться в работу «профессионалов».
Долгое время опорой режима была личная сила и авторитет первого лица. В ситуации, когда этот ресурс ослабевает, фигура лидера перестает быть безусловной ценностью даже для силовых структур. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную и куда более конфликтную фазу.
