Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкий потенциал для будущего перехода

Даже после прекращения боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ядром повестки любой власти, которая всерьез возьмется за мирный переход и попытку модернизации.

Дальнейший анализ сосредоточен не на макроцифрах и отраслевых графиках сами по себе, а на том, как наследие войны будет ощущаться обычными людьми и какие последствия это имеет для будущего политического и экономического перехода. Именно субъективное восприятие большинства в итоге определит устойчивость любых реформ.

К началу 2020‑х годов российскую экономику было бы неверно описывать как чисто сырьевую. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% совокупного вывоза. В эту группу входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, экспорт гражданской продукции высоких переделов. Формировался реальный диверсифицированный сектор, дававший не только доходы, но и доступ к технологиям, а также присутствие на глобальных рынках.

Военные действия нанесли по этому сегменту наиболее чувствительный удар. По оценкам, уже к 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021‑го. Особенно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 40% ниже довоенного уровня. Рынки развитых стран для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги и многие направления современной химии лишились ключевых покупателей.

Санкционное давление резко ограничило доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. Парадокс в том, что сильнее всего была подорвана именно та часть экономики, которая тянула страну к диверсификации, в то время как нефтегазовый экспорт через перенаправление потоков удержался сравнительно лучше. В результате зависимость от сырья, которую пытались снижать десятилетиями, только усилилась — уже при одновременной потере многих рынков сбыта несырьевой продукции.

К этому добавились и давние структурные деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Годы жесткой бюджетной политики при макроэкономической устойчивости обернулись хроническим недофинансированием регионов: изношенный жилищный фонд, слабые дороги и коммунальная инфраструктура, нехватка вложений в социальную сферу.

Параллельно происходила последовательная централизация бюджета: у регионов отнимали налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращая их в зависимых получателей трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без ресурсов и прав не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда постепенно деградировала: защита контракта и собственности от произвольного вмешательства государства слабела, регулирование конкуренции становилось все более выборочным. В такой обстановке бизнес ориентируется на краткосрочный горизонт, использует офшорные и полулегальные схемы, но почти не вкладывается в долгосрочные проекты внутри страны.

Военный период привнес и качественно новые тенденции. Частный сектор оказался под двойным давлением: расширяющийся государственный бюджет и налоговые изъятия вытесняют предпринимателей, а конкуренция на рынках подтачивается административными решениями.

Малый бизнес в первые годы получил дополнительные ниши — после ухода иностранных компаний и на волне спроса на услуги по обходу ограничений. Однако к концу 2024 года стали очевидны пределы такого роста: высокая инфляция, дорогой кредит, непредсказуемое регулирование и сужающийся спрос лишают эти возможности устойчивости. Снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года стало для множества предпринимателей сигналом: в обновляющейся модели им отводится все меньше пространства.

Дополнительное измерение — накопленные макроэкономические дисбалансы. Сильный рост госрасходов в 2023–2024 годах обеспечил впечатляющую динамику статистических показателей, но был лишь частично подкреплен ростом реального предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую монетарные власти пытаются подавить высокими ставками, практически не влияя на главный источник ценового давления — приоритетные государственные расходы. Кредит для гражданских отраслей блокируется, тогда как военное производство почти не чувствует ужесточения денежной политики. Начиная с 2025 года рост концентрируется в отраслях, связанных с оборонным заказом, в то время как гражданская часть экономики фактически буксует. Этот дисбаланс после войны не исчезнет сам собой — ему придется целенаправленно противостоять в переходный период.

Официальная безработица удерживается на рекордно низких уровнях, но за этим скрывается измененная структура занятости. Оборонный комплекс дает работу порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы конфликта туда дополнительно пришло до 600–700 тысяч работников. ВПК платит зарплаты, с которыми многие гражданские предприятия не в состоянии конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных разрабатывать инновационные решения, уходит в производство продукции, которая просто уничтожается на фронте.

При этом оборонная отрасль — не вся экономика и не ее доминирующая часть по совокупному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно военный сектор стал ключевым драйвером роста: в 2025 году на него, по оценкам, приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема в том, что единственный по‑настоящему растущий сегмент выпускает продукцию, которая не создает долгосрочных активов и гражданских технологий и фактически исчезает в ходе боевых действий.

Ситуацию усугубляет эмиграция наиболее мобильной и квалифицированной части рабочей силы. В итоге рынок труда будущего перехода столкнется с парадоксом: растущие гражданские отрасли будут испытывать нехватку специалистов, в то время как в сокращающемся оборонном секторе образуется избыток занятости. Простой и автоматической переориентации кадров не произойдет: квалифицированный рабочий оборонного завода в моногороде не превращается в востребованного специалиста гражданской индустрии одним решением сверху.

Демографические трудности также существовали и до войны: старение населения, невысокая рождаемость, ограниченная численность трудоспособного поколения. Но военный период превратил растянутый по времени вызов в острый кризис: значительные потери и ранения мужчин трудоспособного возраста, массовый выезд молодых и образованных, падение рождаемости. Исправление этой ситуации потребует долгих программ переобучения, продуманной региональной политики и времени — даже при благоприятном сценарии последствия будут ощущаться десятилетиями.

Даже в случае перемирия, если политический курс принципиально не изменится, военные расходы, вероятнее всего, снизятся лишь частично. Логика поддержания «готовности» в условиях неопределенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать значительную милитаризацию экономики. Простое прекращение огня не снимает структурную проблему, а лишь немного смягчает ее остроту.

Одновременно уже сейчас можно говорить о смещении к иной экономической модели. Усиление административного контроля над ценами, ручное распределение ресурсов, подчинение гражданских секторов военным приоритетам, расширение государственного влияния на частный бизнес — все это элементы фактически формирующейся мобилизационной системы. Для чиновников, выполняющих жесткие директивы в условиях дефицита ресурсов, такая логика зачастую оказывается проще и понятнее рыночных механизмов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс назад будет крайне сложно — подобно тому, как после первой волны советской индустриализации и коллективизации возврат к рыночным практикам НЭПа уже оказался почти невозможен.

За годы, когда внутри страны сжигались ресурсы и ослабевали рыночные институты, мир изменился не только технологически, но и концептуально. Искусственный интеллект становится повседневной когнитивной инфраструктурой для огромных масс людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже конкурентоспособнее традиционной. Автоматизация и роботизация открывают возможность выпускать товары, производство которых еще десять лет назад было экономически бессмысленным.

Это не просто набор новостей, которые можно прочитать. Это смена реальности, логику которой можно освоить только участвуя в ней — через попытки, ошибки, предпринимательские решения, новые деловые и управленческие практики. Российская экономика за годы войны практически выпала из этого процесса: дело не в отсутствии информации, а в отсутствии полноценного участия.

Отсюда проистекает неприятный вывод: технологический разрыв выражается не только в дефиците оборудования или инженерных навыков, который теоретически можно компенсировать импортом и программами переобучения. Он носит также культурный и когнитивный характер. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — уже часть повседневной практики, думают иначе, чем те, для кого все это лишь абстрактные термины.

К моменту, когда начнутся серьезные преобразования, глобальные правила игры уже будут иными. Поэтому «возврат к норме» невозможен не только из‑за разрушения прежних связей, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал, привлечение и возвращение диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, ни один набор правильных решений «на бумаге» не даст нужного результата.

Несмотря на тяжелое наследие, в экономике постепенно сформировались точки, от которых можно отталкиваться. Это не ресурсы, которые автоматически сработают в плюс, а условный потенциал, требующий определенных институтов и политики.

Война резко ускорила переход к дефицитному и дорогому труду. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонный сектор обострили нехватку человеческих ресурсов. Сам по себе этот процесс не является подарком для экономики, но у него есть важная сторона: высокий уровень оплаты труда может стимулировать автоматизацию и модернизацию. Когда наем дополнительных работников обходится слишком дорого, бизнес вынужден искать пути роста производительности. Однако это возможно только при доступе к современным технологиям. Без него дорогой труд просто превращается в инфляционное давление и стагнацию.

Часть крупного капитала, который ранее легко выводился за границу при первых признаках нестабильности, сегодня во многом заблокирована внутри страны. Потенциально это мог бы быть источник долгосрочных внутренних инвестиций. Но при отсутствии гарантий прав собственности и независимого суда такой капитал предпочитает уходить в защитные активы — недвижимость, наличную валюту и т.п., а не в производство. Принудительная локализация превращается в ресурс развития только тогда, когда собственники уверены в защите своих активов.

Санкции подтолкнули крупные компании к поиску отечественных поставщиков там, где ранее все закупалось за рубежом. Появились попытки выстроить новые цепочки внутри страны, включая косвенную поддержку малых и средних предприятий. Так возникли зачатки более разнообразной промышленной базы. Однако чтобы этот потенциал превратился в устойчивое развитие, необходима конкуренция: без нее локальные поставщики рискуют превратиться в новых монополистов под покровительством государства.

Долгое время любые разговоры о масштабных государственных инвестициях в инфраструктуру, промышленность или человеческий капитал упирались в жесткую установку на сбережение резервов и минимизацию расходов. Война фактически сломала этот барьер, но в наихудшей возможной форме. Тем не менее политическое пространство для обсуждения активной инвестиционной роли государства стало шире.

Речь не о безграничном росте государственного сектора и отказе от фискальной дисциплины. Важно различать государство как инвестора развития и государство как подавляющего регулятора и собственника. В переходные годы неизбежен конфликт расходных приоритетов, и немедленная жесткая консолидация бюджета может парализовать сам процесс нормализации. Но целевые вложения в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров при должном контроле и прозрачности могут стать важным элементом мирного перехода.

В условиях закрытости традиционных направлений внешней торговли многие российские компании — как государственные, так и частные — наращивали контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а вынужденная адаптация к изоляции. Но раз эти практические связи и опыт уже появились, в будущем их можно использовать как основу для более сбалансированного партнерства, при условии смены внешнеполитических приоритетов.

При этом восстановление нормальных торговых и технологических отношений с развитыми экономиками остается ключевым условием реальной диверсификации. Связи с «новыми» партнерами — лишь дополнение, а не альтернатива этому направлению.

Общим для всех отмеченных точек опоры является то, что они не работают сами по себе и не дают эффекта изолированно. Дорогой труд без доступа к технологиям ведет к стагфляции, локализованный капитал без правовых гарантий — к накоплению «мертвых» активов, локализация без конкуренции — к монополии, активное государство без прозрачности и контроля — к новой рентной экономике. Мирный период сам по себе не решит эти противоречия, если не будут созданы конкретные институциональные условия.

Экономическое восстановление — не только задача экспертов и технократов. Политический исход перехода в огромной степени будет зависеть от «середняков»: домохозяйств, ориентированных прежде всего на стабильность цен, доступность работы, предсказуемость повседневной жизни. Это люди без жесткой идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым сбоям привычного порядка. Именно они формируют основу повседневной легитимности власти и именно по их ощущениям реформы будут оцениваться как успех или провал.

Чтобы понять риски, важно разобраться, кто получил относительные выгоды от нынешней военной экономики. Речь не о тех, кто был заинтересован в самом начале войны или извлекал выгоду из пропаганды и репрессий. Важно шире: какие социальные группы сумели приспособиться и выстроить вокруг новой реальности свою экономику.

Одна из таких групп — семьи военных, служащих по контракту. Их доходы во многом зависят от различных военных выплат и льгот, которые при мирном переходе почти неизбежно сократятся. По оценкам, это затрагивает несколько миллионов человек.

Еще одна значительная группа — работники оборонного комплекса и связанных с ним производств, в сумме до нескольких миллионов граждан. Их занятость напрямую зависит от военного заказа. В то же время эти люди обладают серьезными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут стать важным ресурсом для гражданских отраслей.

Третья категория — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, которым открылись ниши после ухода многих иностранных компаний: от производителей отдельных видов товаров до бизнеса во внутреннем туризме и общепите, выигравших от резкого сокращения зарубежных поездок. Называть их «бенефициарами войны» некорректно: они вытаскивали свои компании и клиентов в новых условиях и при этом приобрели опыт и компетенции, которые могут быть полезны и в мирный период.

Четвертая группа — предприниматели, построившие бизнес на параллельной логистике и обходе ограничений, помогая российским производителям получать необходимые товары и комплектующие. Как и в 1990‑е, речь идет о крайне прибыльной, но рискованной деятельности в серой зоне. При изменении институциональной среды часть этих навыков может быть перенаправлена в легальную сферу и начать работать на модернизацию экономики.

Совокупно с членами семей речь может идти примерно о десятках миллионов человек. Если в глазах этой широкой массы переходный период будет означать падение реальных доходов, ускорение инфляции и рост неопределенности, то демократизация легко окажется ассоциирована с хаосом и ухудшением жизни большинства. Именно так значительная часть общества восприняла перемены 1990‑х годов; этот опыт до сих пор подпитывает ностальгию по жесткому «порядку».

Из этого не следует, что ради лояльности перечисленных групп нужно жертвовать реформами. Напротив, это означает необходимость проектировать политику таким образом, чтобы учитывать реальные страхи и потребности разных слоев — от работников ВПК до малого бизнеса и наемных работников в регионах. Для каждого нужны разные формы поддержки, компенсации и ясных сигналов о перспективах.

Картина, которая вырисовывается, противоречива. С одной стороны, войны и годы мобилизационной экономики оставили тяжелое институциональное, демографическое и технологическое наследие. С другой — возникли точки условного потенциала, которые при правильной политике могут стать основой для модернизации. Однако ни один из этих ресурсов не включится автоматически.

Среднестатистический гражданин будет судить о переходе не по графикам ВВП, а по содержимому собственного кошелька и степени предсказуемости жизни. Отсюда вытекает практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни набором популистских обещаний о мгновенном процветании, ни курсом на сплошное наказание и передел собственности, ни попыткой механически вернуться к модели начала 2000‑х, которой уже не существует.

Каким должен быть набросок такой политики — предмет отдельного разговора, который неизбежно затронет вопросы институтов, приоритетов бюджетных расходов, ответственности элит и механизмов защиты большинства в годы перелома.