В середине 2020‑х российский цифровой рынок считался одним из самых развитых в мире. Однако на фоне войны, санкций и усиливающегося контроля над сетью интернет в стране радикально меняется. Власти вводят «белые списки» разрешенных ресурсов, блокируют мессенджеры и VPN‑сервисы, а провайдеры глушат мобильную связь в приграничных регионах. Мы собрали рассказы специалистов из московских IT- и телеком‑компаний о том, как они работают и живут в новых условиях.
В тексте встречается ненормативная лексика.
Имена героев изменены в целях безопасности.
«Чувствую, будто на меня легла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами переписывались в Telegram — никаких официальных запретов не было. Формально вся рабочая коммуникация должна идти по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят с задержкой, вложения постоянно ломаются.
Когда с мессенджером начались серьезные проблемы, нас в срочном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании давно есть собственный мессенджер и сервис для видеозвонков, но распоряжения пользоваться только ими так и не появилось. Более того, нам прямо сказали не отправлять в этом мессенджере ссылки на рабочие пространства и документы: канал связи не защищен, нет гарантии тайны переписки и сохранности данных. Это настоящий сюр.
Сам мессенджер работает откровенно плохо. Сообщения могут доходить с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет удобных каналов, не видно, прочитал ли собеседник. Приложение постоянно глючит — например, клавиатура перекрывает половину переписки, и последние сообщения просто не видно.
В итоге в компании все общаются как придется. Старшие коллеги сидят в Outlook, что крайне неудобно. Большинство, включая меня, продолжает пользоваться Telegram через VPN. Корпоративный VPN не помогает — чтобы написать коллегам, мне приходится переключаться на личный, зарубежный.
Планов помогать сотрудникам обходить блокировки я не слышала. Скорее, ощущается тренд на полное выдавливание «запрещенных» ресурсов. Коллеги к происходящему относятся с иронией — как к очередному абсурдному «приколу». А меня и сама ситуация, и реакция людей вокруг деморализуют. Чувствую, будто одна нахожусь во всем этом пиздеце и только я по‑настоящему понимаю, насколько сильно затянули гайки.
Блокировки усложняют все: от доступа к информации до связи с близкими. Ощущение, что над тобой нависла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и привыкнешь к этой новой реальности — хотя меньше всего этого хочется.
Про планы отслеживать и блокировать пользователей с VPN я слышала только краем уха. Новости читаю теперь очень выборочно — морально тяжело погружаться в происходящее. Постепенно приходит ощущение, что приватности больше не существует, и повлиять на это никак нельзя.
Единственная надежда — что где‑то существует условная «лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то VPN тоже не было в нашей жизни, а потом они появились — и долго оставались рабочим инструментом. Хочется верить, что для людей, не готовых смириться с ограничениями, появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — значит остановить страну»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
Еще до пандемии в России активно использовались решения иностранных вендоров, интернет развивался фантастическими темпами. Высокая скорость была не только в столице, но и в регионах, мобильные операторы предлагали дешевые безлимитные тарифы.
Сейчас картина совсем другая: сети деградируют, оборудование устаревает, своевременной замены и поддержки не хватает. Развертывание новых сетей и расширение проводного интернета тормозятся. Это особенно заметно на фоне блокировок из‑за угрозы беспилотных атак, когда мобильную связть глушат, а альтернативы нет. Люди массово подают заявки на проводной интернет, операторы перегружены, сроки подключения растут. Я сам уже полгода не могу провести интернет на дачу — с технической точки зрения мы движемся назад.
Все это напрямую бьет по удаленной работе. Во время пандемии компании оценили выгоду удаленки, но сейчас из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы. Это создает дополнительную нагрузку на бизнес — приходится снова арендовать площади, менять логистику.
Наша фирма относительно защищена: инфраструктура построена на собственных решениях, мы не пользуемся чужими облаками и внешними серверами.
Попытки «полностью заблокировать VPN» я считаю нереалистичными. VPN — не конкретный сервис, а технология. Полный запрет технологии — все равно что отказаться от автомобилей в пользу телег и лошадей. Банковская инфраструктура, банкоматы, терминалы — всё это опирается на защищенные туннели. Если перекрыть все VPN‑протоколы, финансовые сервисы просто перестанут работать.
Скорее всего, будут продолжать точечно блокировать отдельные сервисы. Но благодаря тому, что внутренняя инфраструктура у нас автономная, мы ожидаем минимальное влияние таких мер.
Что касается «белых списков», сама идея защищенных сегментов сети кажется логичной: нужно строить устойчивую инфраструктуру. Проблема в том, как этот механизм реализован. Сейчас доступ туда имеют лишь немногие компании, что ведет к искажению конкуренции — у разных игроков рынка объективно разные условия.
Компания, попавшая в «белый список», получает привилегированный доступ: ее сотрудники могут подключаться к корпоративной инфраструктуре и через нее пользоваться необходимыми внешними ресурсами, включая зарубежные. При этом сами иностранные сервисы в такие списки, очевидно, не попадут, поэтому полностью отказаться от VPN бизнесу все равно не удастся. Для нас жизненно важно оказаться внутри этой системы, но правила включения должны быть прозрачными и максимально защищенными от коррупции.
К дальнейшему ужесточению ограничений я отношусь прагматично: на любую техническую преграду в итоге находится обходной путь. Когда у большинства с Telegram все стало совсем плохо, мы заранее подготовились и смогли сохранить рабочую коммуникацию — сотрудники продолжили пользоваться мессенджером без сбоев. В вопросах цензуры и блокировок действительно «дорогу осилит идущий».
При этом не все меры выглядят оправданными. Временное глушение связи из‑за угрозы атак дронами — понятно. Но массовые блокировки крупных площадок вроде YouTube, Instagram или Telegram, где наряду с неодобряемым властями контентом есть огромное количество полезной информации, скорее демонстрируют слабость тех, кто принимает решения. Гораздо логичнее было бы конкурировать за аудиторию, а не пытаться вырубить конкурирующие источники информации.
Идею определять «хорошие» и «плохие» VPN по инструкции сверху я оцениваю негативно. Например, технический VPN на телефоне администратора используется для подключения к служебной инфраструктуре, а не для обхода блокировок, но по формальным признакам это один и тот же инструмент. Без внятного перечня одобренных решений и клиентов, подготовленных заранее, любые запреты превращаются в хаотичный эксперимент, последствия которого разруливать приходится бизнесу и пользователям.
«Жить в России стало неудобно, но из‑за рилсов страну не меняют»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Недавние блокировки для меня не стали сюрпризом. Государствам по всему миру выгодно строить свои суверенные интернеты: пример Китая давно лежал на поверхности, теперь по этому пути идем и мы, и, вероятно, еще немало стран. Желание властей контролировать национальный сегмент сети абсолютно прозрачно.
Конечно, это раздражает: привычные сервисы перестают работать или становятся неудобны, а их замены пока далеки от идеала. Но теоретически все можно воспроизвести внутри страны — разработчиков в России много, вопрос только в политической воле и приоритетах.
На мою компанию последние блокировки почти не повлияли. Telegram в рабочей коммуникации мы не используем вообще — у нас есть собственный мессенджер с каналами, тредами и гибкой системой реакций, чем‑то напоминающий Slack. На компьютерах он работает хорошо, на iPhone чуть менее плавно, но проблем, сравнимых с массовыми сбоями, нет.
В компании действует негласный принцип: по возможности пользоваться только своими решениями. Поэтому как разработчика меня мало волнует, работает Telegram или нет. Ситуация в других отделах может отличаться, но я об этом сужу только по слухам.
Доступ к ряду западных нейросетей нам обеспечивают корпоративные прокси. Более свежие и экспериментальные сервисы со стороны безопасности считаются рискованными: есть опасения, что рабочий код может утекать. Зато у нас активно развиваются собственные языковые модели и инструменты на их основе, релизы выходят практически каждую неделю. Видно, что многое вдохновлено зарубежными решениями, но с точки зрения внутренней работы это удобный инструмент.
На повседневную рабочую рутину ограничения почти не влияют. Гораздо больше они мешают в быту: каждые двадцать минут приходится включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому все это воспринимается скорее как неудобство, чем как личная политическая трагедия.
Сложнее всего стало поддерживать связь с близкими за рубежом. Привычные каналы связи то ограничены, то нестабильны, пока подберешь рабочий вариант, можно потратить массу времени и нервов. Переход на новые мессенджеры вызывает у людей настороженность: многие опасаются слежки, хотя на практике любое современное приложение так или иначе следит за пользователем.
Жизнь в России объективно стала менее удобной, но я не уверен, что это достаточный повод для отъезда. Основная часть моего взаимодействия с интернетом — работа, а рабочие сервисы вряд ли тронут в первую очередь. Остальное — развлечения, мемы, видеоролики. Менять страну проживания из‑за того, что сложно смотреть рилсы, звучит странно.
Раньше я думал, что рубежом станет блокировка игровых платформ, но постепенно отошел от гейминга. Пока без сбоев функционируют ключевые инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения, — говорить о вынужденной эмиграции не готов.
«Бороться с VPN по методичкам — дорогая и бесполезная затея»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних сервисов за последние годы перевели на собственные решения или еще доступные альтернативы. От западного софта, доступ к которому для российских компаний был ограничен, мы отказались еще в 2022 году: тогда в банке взяли курс на максимум независимости от внешних подрядчиков. Часть инструментов, вроде систем сбора метрик, полностью заменили своими. Но есть области, где заменить никого нельзя — например, Apple, под экосистему которой всем приходится подстраиваться.
Прямые блокировки VPN нас почти не затронули — используются собственные протоколы. Случаев, когда весь банк внезапно терял доступ к рабочему VPN, не было. Гораздо ощутимее эксперименты с «белыми списками»: во время тестов в Москве случались ситуации, когда человек просто выезжал из дома и оказывался без связи, хотя раньше был на связи в любой точке.
Официально компания ведет себя так, будто ничего не изменилось. Дополнительных инструкций на случай отключений не появилось. Теоретически нас могли бы вернуть с удаленки в офис, сославшись на возможные технические риски, но до этого дело не дошло.
От Telegram в рабочей среде мы отказались еще несколько лет назад. Тогда общение одним днем перевели в корпоративный мессенджер, честно признав, что он сырой и не готов к нагрузке всего банка. Что‑то улучшили, но по удобству это до сих пор далеко от прежнего мессенджера.
Некоторые коллеги купили дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения — из опасений, что рабочий софт «подслушивает» личные разговоры. Я так не считаю: особенно в случае с iOS возможностей для скрытого тотального контроля все же меньше. У меня все рабочие программы стоят на основном телефоне, и никаких проблем не возникало.
Методические рекомендации по выявлению VPN на устройствах пользователей выглядят мало реализуемыми. iOS — закрытая система, разработчику доступен лишь ограниченный набор функций. Отслеживать, какие именно приложения установлены и какие соединения они поднимают, на стандартном устройстве в принципе нельзя, разве что речь идет о взломанном телефоне.
Идея блокировать доступ к банковским и другим приложениям только потому, что на устройстве включен VPN, тоже вызывает вопросы. Это создает огромные трудности для людей, уехавших за границу и продолжающих пользоваться российскими сервисами. Как отличить реальное подключение из другой страны от обращения через VPN внутри России? Однозначного ответа нет.
Многие коммерческие VPN‑клиенты к тому же поддерживают раздельное туннелирование: пользователь может указать, какие приложения ходят «в обход» и какие — напрямую. Такой подход делает тотальный контроль еще дороже и сложнее. Технические средства противодействия уже сейчас работают на пределе — поэтому периодически пользователи внезапно обнаруживают, что блокированные до этого сервисы начинают открываться без VPN.
С высокой вероятностью нагрузка на оборудование, фильтрующее трафик, будет только расти, возрастут и сбои. На этом фоне сценарий с повсеместным введением «белых списков», при котором по умолчанию разрешено только малое число ресурсов, выглядит куда более реальным и, честно говоря, пугающим: технически ограничить доступ проще, чем расширять.
Надеюсь лишь на то, что многие сильные инженеры, которые могли бы построить по‑настоящему эффективную систему тотального контроля, либо уже уехали, либо сознательно не участвуют в подобных проектах. Возможно, это самообман, но хочется в него верить.
Первые месяцы усиления блокировок я относился к происходящему скептически — казалось, что компетенций для масштабных ограничений у регуляторов просто нет. Но как только на себе прочувствовал, как могут работать «белые списки», пришла апатия. В мире, где по умолчанию разрешены только избранные сервисы, я банально не смогу скачать среду разработки от Apple или полноценно пользоваться ведущими нейросетями. Для моих личных проектов, связанных с ИИ, это критично: производительность падает в разы, а вместе с ней и качество работы для заказчиков. В такой ситуации мысль об отъезде уже звучит серьезно.
Постоянно включенный VPN, невозможность нормально пользоваться привычными мессенджерами и сервисами — все это превращается в бесконечный источник раздражения. Работа напрямую зависит от интернета, и чем он менее свободен, тем тяжелее жить. Стоит только привыкнуть к новым ограничениям, как появляются еще более жесткие.
«Бигтех и государство слились в одно уродливое существо»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает из Москвы
Я очень болезненно переживаю разрушение свободного интернета. От внутренних изменений в крупных технологических компаниях до новых правил на государственном уровне — складывается ощущение, что пытаются ограничить и контролировать все подряд. Особенно тревожно, что профильные ведомства с каждым месяцем становятся технически сильнее и подают дурной пример другим странам: любой желающий может пойти по схожему пути.
Жить в России, работая на зарубежную компанию, становится все сложнее. Рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к нему через другой VPN‑клиент в приложении не получается, поэтому пришлось экстренно настраивать двойной туннель.
Я купил новый роутер, поднял на нем свой VPN и уже через него подключаюсь к рабочему. В итоге работающий сценарий выглядит так: домашний роутер с VPN — потом поверх него корпоративный туннель. Как только по нажатию кнопки будут массово включать «белые списки», этот механизм тоже может перестать работать. Тогда, скорее всего, придется уезжать.
Крупные российские IT‑компании за последние годы многим пожертвовали. Из них быстро ушли те, кто не был готов мириться с авторитарными практиками и риском репрессий. Компании продолжают работать, но доверия к тому, что там сохранились люди, для которых свобода интернета — ценность, практически нет.
С технической точки зрения крупные игроки по‑прежнему вызывают уважение, задачи там интересные. Но это перекрывается тем, что они тесно аффилированы с государством, которое долгие годы воспринималось в инженерной среде как источник абсурдных запретов и плохо продуманных законов. Сейчас государственный аппарат и национальный бигтех фактически срастаются, превращаясь в один центр контроля.
Рынок связи устроен похожим образом: его контролирует несколько крупных операторов, все ключевые рычаги сосредоточены в считаных руках. Управлять таким рынком сверху очень легко.
Работать в российских технологических гигантах я для себя не вижу возможным: слишком велик разрыв между масштабом задач и тем, как они встроены в политический контекст. Аналогично к крупнейшим банкам и операторам связи — доверия нет. Многие игроки отрасли, по сути, «продали» свою независимость задолго до активной фазы нынешних блокировок.
Я видел, как с российского рынка уходили компании, которыми раньше гордились: крупные разработчики профессионального софта, успешные игровые студии. Они полностью разорвали связи со страной — грустно, но закономерно.
Ресурсы регуляторов откровенно пугают. Все последние годы они не стояли на месте, расширяли полномочия и усиливали техническую базу. Провайдеров обязывают ставить у себя их оборудование, при этом на закупках и внедрении зарабатывают те, кто лоббирует такие решения. Уже после реализации пакета «антитеррористических» норм стоимость интернета заметно выросла — по сути, пользователи оплачивают собственную тотальную прослушку.
Сейчас у контролирующих органов фактически появляются «рубильники», которые позволяют в любой момент включать «белые списки». Пока существуют некоторые технические обходные пути, но в теории их можно последовательно закрыть. Дополнительную тревогу вызывают инициативы операторов связи отдельно тарифицировать международный трафик.
Тем, кто хочет сохранить доступ к относительно свободному интернету, я бы посоветовал поднимать собственный VPN. Это не так сложно и не слишком дорого: есть протоколы, которые сейчас отслеживаются хуже других и, вероятно, дольше сохранят работоспособность после ужесточения блокировок. Один недорогой сервер способен обслуживать достаточно много пользователей.
Важно помогать окружающим сохранять доступ к открытой сети. Стратегия регуляторов строится на том, чтобы сделать свободный интернет недоступным для большинства, оставив обходные инструменты в руках меньшинства. Уже закрыты популярные массовые протоколы, а значительная часть пользователей, не нашедших альтернатив, вынуждена переходить на одобренные решения.
Кто‑то после блокировки одного мессенджера переходит в другой и радуется, что «все работает». Но в глобальном смысле это не победа: часть аудитории уже оторвали от привычной площадки, и именно на эту массовую перераспределенную аудиторию и ориентируются те, кто затевает ограничения.
Лично я технически чувствую себя достаточно защищенным — понимаю, какие инструменты использовать, как настраивать соединения. Но это не повод для оптимизма. Сила свободного обмена информацией держится на том, что доступ к ней есть у большинства, а не у узкой прослойки подготовленных пользователей. Когда открытый интернет становится привилегией меньшинства, битва за свободу сети в значительной степени уже проиграна.
